— Э, что-то я не очень верю, что они будут покупать мой крем! — Сими поежилась. — Нужна реклама, а на рекламу опять-таки нужны деньги.
Клоди вдруг пристально посмотрела на бледное узенькое лицо Сими:
— Сими, а ты вообще-то писала Ги обо мне?
— Конечно, — кивнула Сими (только утром опустила она свое письмо).
— И что же Ги ответил тебе?
— Ответил, что очень рад, — храбро солгала маленькая черноволосая женщина.
3. Записки Старого Старожила
Когда рано утром я бегу выпить чашку кофе в бистро Люссо на углу площади Данюб, Тереза, моя прислуга, как всегда, догоняет меня, крича:
— Мсье, мсье, дайте я вам хоть немного почищу пиджак, если вы не хотите надеть другой, поприличнее!
Я отмахиваюсь с досадой:
— Ни к чему, ни к чему, Тереза! Меня и так здесь каждая собака знает. Никого я этим пиджаком не удивлю.
И Тереза останавливается на пороге моего дома, смотрит мне вслед и тоже машет рукой:
— Ну как хотите. Правда, я забываю, что вы здесь — старый старожил.
Старый Старожил! Хотя, строго говоря, это тавтология, но лучше не придумаешь. Очень правильная, очень подходящая кличка для меня. Я родился здесь, в этом вот двухэтажном кирпичном домишке, который мой отец, маляр, пышно называл виллой. В пору моего рождения домишко считался одним из самых солидных и приличных здешних домов, выстроенных рабочими, ушедшими на покой. Правда, моя мать, протестантка, ни за что не позволила бы отцу какую-нибудь этакую легкомысленную фантазию на доме: лепнину там, или фриз, или новомодную решетку у двери — ни-ни-ни!
— Дом сделан для того, чтобы в нем жить, — строго говорила она.
Она была суровая и запасливая хозяйка, моя мать. До сих пор в подвале дома хранятся запасы сахара и спичек, которые она сохраняла «на всякий случай» с начала войны 1939 года.